![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
sebastinimtraumСтраницы 377-379:
«…Государства и империи создавали племена именно для того, чтобы внести элемент упорядоченности в ту текучесть и бесформенность, которые характеризуют повседневные социальные отношения. Это верно, что существуют простонародные разграничения, скажем, подсечно-огневых земледельцев и собирателей, населения приморских и внутренних районов, зерновых земледельцев и садоводов. Подобные различия, однако, пересекались со многими другими — языковыми, ритуальными, историческими; кроме того, как правило, они скорее представляли собой градации признака, чем его резко противоположные полюса, а потому редко формировали фундамент политической власти. Фактически произвольность изобретения племен не считалась и не была значимой проблемой: его задачей было административным путем положить конец текучести повседневности, принудительно вычленив в ней единицы для управления и ведения переговоров. Так, римляне настойчиво вводили территориальный принцип управления поименованными варварами посредством вождей, которые несли ответственность за их поведение. Четкая бюрократическая модель была необходима, «потому что социальные связи и внутренняя политика варваров были слишком изменчивы». Власти не заботил вопрос, имели ли принимаемые обозначения племен смысл для коренного населения. На закате имперской истории Китая и в ее республиканский период на юго-западной границе страны названия подгрупп мятежных «мяо» обычно представляли собой произвольные наименования, весьма условно учитывавшие особенности женской одежды и никак не соотносившееся с принятыми местными жителями категориями самоидентификации.
Колониальные власти также столкнулись с «анархией» народных самообозначений и разрешили эту проблему, введя своими указами административные «племена», столь же произвольные, как и прежде. Призвав на помощь этнографов и детерминистские теории социальной эволюции, французы во Вьетнаме не только четко разграничили племена, которые очень смутно различали, и назначили им вождей, посредством которых планировали этими племенами управлять, но и разместили таким образом маркированные народы на шкале социальной эволюции. Голландцы осуществили схожий административный алхимический процесс в Индонезии, выделив отдельные традиции в рамках обычного права (адата) коренного населения, кодифицировав их и использовав в качестве фундамента косвенного управления посредством назначаемых вождей. Как утверждает Танья Ли, «понятие „регулируемая адатом община“ подразумевало то, что, собственно, и стремились получить колониальные власти, — сельское население, разбитое на поименованные этнические группы с „традициями“, достаточно стабильными… чтобы служить основанием для определения групповой идентичности и формирования централизованных политических структур во главе с признанными вождями».
Описанная технология управления единовременно ввела новые и четкие идентичности и тип универсального, иерархического, основанного на институте вождей порядка. Не обладавшие верховной властью эгалитарные народы без вождей или какого бы то ни было подобия политического порядка, выходящего за пределы деревушки или рода, не вписывались в это новое социальное устройство. Волей-неволей, в приказном порядке они заталкивались в этот мир верховных руководителей — нравилось им это или нет. У народов, чья повседневная жизнь носила эгалитарный характер, отсутствовали институциональные рычаги, посредством которых ими можно было управлять, а потому их необходимо было создать и, если того требовали обстоятельства, насильственно. В тех районах, что стали известны как Шанские штаты Восточной Бирмы, британцы столкнулись с населением, половина которого не имела институтов верховной власти и отличалась эгалитарной социальной структурой (гумлао качинов, лаху, пао, падаунгов, кая)…».
Повторюсь, что эгалитарность не означает отсутствие иерархии. Вообще эгалитарность в чистом виде вряд ли существует и будет существовать в социально-политическом контексте. Приведите примеры, если это не так… Кстати, многие эгалитарные горные сообщества занимались работорговлей (сам автор неоднократно на это ссылается), а это уже свидетельствует об их условной элитарности. Эгалитарность для своих, но элитарность для других. Автор может возразить, что рабы воспринимались горными сообществами как обычный товар вроде опия, гречихи… но при личном взаимодействии с рабами соблюдали ли сообщества эгалитарность? Почему автор не заостряет на это внимание – неизвестно (или обращает на это внимание, но в выгодном для себя смысле, показывая гибкость тех или иных сообществ ради физического выживания). К автору есть вопросы, если честно.
Страница 380:
«…В своем втором, дополнительном значении племена — как обладающие названием и осознающие собственную идентичность группы — безусловно, существуют. Впрочем, и в этом случае скорее не в реальном мире, а как искусная творческая конструкция — политический проект, осуществляемый во взаимодействии и конкурентной борьбе с другими «племенами» и государствами. Демаркационные линии здесь произвольны изначально и по определению, если принимать во внимание исключительное разнообразие этнографических различий. Политические деятели — как официальные, так и нет, — пытающиеся развести идентичности исходя из культурных особенностей, на самом деле не столько обнаруживают реальные социальные границы, сколько выбирают одну из множества культурных характеристик для обоснования групповых различий. Независимо от того, какая именно конкретная особенность подчеркивается (диалект, одежда, еда, хозяйственные практики, предполагаемое происхождение), она позволяет утвердить культурные и этнографические границы, отличающие «нас» от «них». Вот почему изобретение племен — политический проект. Выбор критериев для разграничения групп всегда стратегически обусловлен, поскольку именно он структурирует все групповые различия тем или иным образом и выступает политическим инструментом формирования групповых идентичностей. Единственно оправданный способ определения, кто есть X, а кто Y, — признать самоидентификации социальных акторов…».
У автора хочется спросить: «Мы» и «они» до создания государств были одним целым? Была одна общая дружная семья? До создания государств разве люди не убивали друг друга, разве не было конкуренции за ресурсы между людьми (если государства создали племена, то, по мысли автора, до этого были сообщества, которые просто жили без самоидентификации себя и других как племён – автор об этом нигде не говорит, но из того, что он говорит можно логически предположить: «А что было до племён»)? То есть были группы людей, которые решили жить вместе (в рамках одиночных домохозяйств трудно размножаться). И эти группы людей были эгалитарны, но при этом убивали людей из других подобных сообществ? Или только дружили между собой? Иными словами в догосударственных обществах были отношения свободные, равные, братские (и сестринские)? Если таких отношений не было, то говорить об эгалитарности этих сообществ опрометчиво. Рая на земле до создания государств не было, как и после. Если в этих догосударственных сообществах не было иерархии и все были равны, то тогда как из этих же сообществ стали возникать государства? Может быть всё же иерархия была? И ещё до того как государства стали разделять независимые сообщества, создавая из них политизированные племена, уже в этих догосударственных сообществах было разделение на «мы» и «они» (иначе не было бы убийств; доказать были ли убийства в догосударственных сообществах не могу, но, мне, кажется, что они были). Государства же в очередной раз повторили эту формулу, не больше. И в этом смысле не важно создало государство племена или нет, поскольку сам принцип существования сообществ людей был иерархичен ещё до создания государств. Разумнее было бы предположить, что государства ещё более политизировали уже существующие иерархические догосударственные сообщества.
Страница 386-386:
«…Разграничение племен в Африке, как и во всех колониях, было официальным имперским проектом. Небольшая армия специалистов занималась прочерчиванием этнических границ, кодификацией обычаев, распределением территорий и назначением вождей, чтобы сформировать управляемые элементы имперского порядка, нередко из безгосударственных народов. Некоторая классификационная модель была необходима и в отношении поразительного культурного многообразия, чтобы получить определенным образом поименованные единицы для сбора дани, налогов и административного контроля. Движущей силой всего этого предприятия, как писал Уилмсен, стало «самоисполняющееся пророчество о существовании племен — в административном порядке создавалось то, что невозможно было обнаружить в действительности». Возникнув как единственная подходящая социальная организация, племя быстро стало доминирующей формой для репрезентации безгосударственных народов. Сколь бы произвольной и вымышленной она ни была, «коренные народы поняли, что должны самоорганизовываться в племена», чтобы выжить в рамках колониальных режимов. Проекты разделения туземцев на взаимоисключающие, территориально разграниченные племена не были следствием административной мании, характерной для картезианского мышления эпохи Просвещения или, если уж на то пошло, англосаксонского, кальвинистского идеала разумной упорядоченности жизни. Почитайте о галлийских войнах Цезаря — вы обнаружите схожий племенной проект, который, как бы печально ни обстояли дела в реальной жизни, был страстной мечтой каждого римского наместника. Хань-китайский имперский проект с его системой туей (tusi) — назначаемых и выплачивающих дань вождей и присваиваемых варварам названий — имеет все признаки аналогичных административных попыток разграничения племен. Система туей (управления варварами с помощью варваров) была придумана в империи Юань (1271–1368) и процветала вплоть до XVIII века в тех районах, где прямое управление было либо невозможно, либо невыгодно с финансовой точки зрения…».
Страницы 387-388:
«…Как только «племя» возникает как политизированное образование, внутри него запускаются социальные процессы, которые воспроизводят и усиливают имеющиеся культурные различия, тем самым логически обосновывая его собственное существование. Политическая институционализация идентичностей, будучи успешной, порождает тот же результат, переформатируя структуры социальной жизни. Понятие «модель продвижения», введенное Венедиктом Андерсоном для описания создания голландским колониальным режимом в Индонезии фактически на пустом месте «китайской» этнической группы, наилучшим образом характеризует рассматриваемый процесс. В Батавии, исходя из собственных предубеждений, голландцы «обнаружили» китайское меньшинство. Эта смешанная группа не считала себя китайской, поскольку ее границы совершенно размылись, а представители слились с другими жителями Батавии, свободно заключая с ними браки. Как только голландцы «различили» эту этническую группу, то сразу же институционализировали свои административные фантазии. Они начали обустраивать особую территорию «китайского» квартала, выбрали «китайских» чиновников, создали местные суды китайского законодательства, как они его понимали, учредили китайские школы и в целом делали все, чтобы люди, отвечающие критериям принятой ими классификации в рамках колониального режима, учитывались как батавийские «китайцы». То, что изначально было лишь плодом голландского имперского воображения, обрело реальную социологическую плоть благодаря модели продвижения соответствующих институтов. И вот, пожалуйста, — примерно через шестьдесят лет мы имеем общину, действительно идентифицирующую себя как китайскую. Перефразируя Уилмсена, с помощью административных мер голландцы создали то, что не смогли обнаружить…».
Интересный и наглядный пример. Убедительно.
Страница 401:
«…Расстреляйте нас всех из своих пушек или сделайте нас, все восемнадцать тысяч, навабами (наместниками).
— Пуштунские старейшины — британцам
Ламеты просто не понимали смысла понятия «начальник».
— Карл Густав Изиковиц. Ламеты
В силу своей дикости бедуины менее всех прочих наций склонны подчиняться, друг другу, ибо они грубы, горды, честолюбивы и стремятся быть лидерами.
— Ибн Хальдун…».
Интересные три эпиграфа приводит автор. Осознаёт ли автор, что эти цитаты (кроме второй про «начальника»; ламеты действительно могли не понимать этот термин так, как он понимается исследователем в рамках своей культуры, но это не означает, что у ламетов нет иерархии; ламеты, кажется, проводят религиозные обряды для умерших предков и духов местности, прося у них о помощи и в этом контексте духи-предки и духи местности могут быть «начальниками» для ламетов, с чем автор, скорее, не согласится, поскольку считает религию политическим инструментом государства) обоюдоостры и могут свидетельствовать против его рассуждений об эгалитарности безгосударственных народов?
Страницы 405-406:
«…Сочетание эгалитарных и иерархических моделей социальной организации в рамках однозначно опознаваемой единой культуры не является исключительной особенностью качинов и шанов, а обнаруживается на большей части Юго-Восточной Азии. Гипотетически можно предположить, что это — структурная характеристика безгосударственных народов, живущих на границах государств. Так, классический тезис Робера Монтаня о берберском обществе Марокко гласит, что «оно балансирует между двумя противоборствующими и противоположными социальными формами — между, с одной стороны, демократическими и олигархическими племенными республиками, которыми управляют собрания или иерархические объединения собраний, и, с другой стороны — недолговечными племенными тираниями, примером коих в современную эпоху могут служить великие каиды юга». Как и у качинов, у берберов не сложилась собственная модель государственного строительства, поэтому их первые форматы государственности копировали эллинские образцы, существовавшие по соседству. Приведем в пример один из множества аналогичных случаев: исследование Майкла Ходарковского выявило схожие колебания между разными формами социальной организации во взаимодействии кочевых калмыков и русского государства. Официально правящий род вместе со священниками старательно создавал династию, используя механизмы наследственной передачи власти и ее последовательной централизации. Другие племенные лидеры высказывались за децентрализацию и «непредзаданность» правил правопреемства, то есть отдавали предпочтение открытым системам социальной стратификации. «Две структурно враждебные тенденции — одна, в лице управляющей верхушки способствующая нарастанию централизации, и другая, консолидирующая сепаратистские настроения, — позволяют объяснить бесконечный круговорот гражданских войн, столь характерный для кочевых сообществ»…».
Страница 406:
«…Эгалитарные народы без институтов верховной власти на окраинах государств очень сложно контролировать. Они просто неуловимы. У них нет однозначного ответа на приказ «Отведи меня к своему правителю». Завоевание или кооптацию подобных народов можно осуществлять только постепенно — одну деревню, возможно, даже одно домохозяйство за раз, — но их результаты будут крайне нестабильны. Каждый здесь отвечает только за себя и ни за кого больше. Таким образом, отсутствие института верховной власти, как и «медузообразность» племен Ближнего Востока, описанная ранее, является своеобразной социальной структурой бегства от государства. Из нее логически вытекает неспособность объединяться, за исключением крайне специфических обстоятельств (например, под руководством харизматического религиозного лидера или в рамках недолговечной военной конфедерации). Социальная структура, не допускающая поглощения окружающими государствами, также препятствует кристаллизации внутри себя любых аналогов государственных структур…».
Моя трактовка описываемых явлений в данном повествовании: негосударственные сообщества в течение многих веков настолько были психофизически травмированы государствами, которые обращали их в рабство, убивали, грабили и стремились ассимилировать, что они выработали специфичекие стратегии сопротивления выше перечисленному. Их якобы неспособность объединяться и лозунг «кажый сам за себя» - травма, а не нормальное психофизическое состояние этих сообществ.
====
Что касается восьмой главы о профетизме, то что-либо писать о ней не буду, поскольку она написана явно с марксисткой точки зрения, а подобное читать и обдумывать утомительно, хотя там много интересной и новой информации, о которой никогда не знал. Но несколько интересных цитат приведу:
Страница 445-446:
«…Горы и долины также крепко связаны общей историей. Мы не должны забывать, что многие горные народы — потомки, иногда вполне недавние, населения равнинных государств. Они сохранили многие культурные особенности и верования, преобладавшие в равнинных районах их исхода. Как в отрезанных от мира долинах Аппалачей жители продолжали использовать старинные английские и шотландские диалекты, музыку и танцы еще долгое время после того, как все это исчезло в местах своего происхождения, так и горные сообщества формируют некое подобие живых исторических архивов, в которых остаются верования и ритуалы их предков, принесенные в горы с равнин или захваченные по пути в ходе долгих миграционных перемещений. Например, геомантия хмонгов — точная копия ханьских практик, существовавших несколько столетий назад. Модели власти, знаки статусных различий, титулы и одеяния вождей хмонгов могли бы стать музейными экспонатами на выставке, посвященной равнинным государствам. Любопытно, что предубеждение жителей долин, будто бы горные народы олицетворяют «их прошлое», отчасти справедливо, но совсем не в том смысле, в каком они это прошлое представляют. Горные народы не столько сами являются социальными ископаемыми, сколько они заимствовали и нередко бережно сохраняли старинные обычаи долин. Если добавить к этому постоянное бегство в горы преследуемых религиозных сектантов, монахов-отшельников, политических оппозиционеров, претендентов на трон и их окружения и преступников, то становится понятно, как горным сообществам удавалось обретать те характерные черты жизни в долинах, которые там старательно подавлялись…».
Это очень интересно. Автор часто пишет о феноменальной мобильности, медузообразности горных сообществ, об их постоянном этническом смешивании и многоязыковости при сохранении ими пёстрых и разнообразных культурных обычаев. Возникает вопрос: как же они могли сохранять в течении столетий старинные религиозные и культурные обычаи, которые равнинные народы или утратили, или их роль свелась к минимуму? Может у всех этих горных сообществ есть некий стойкий субстрат, который позволял не утрачивать древние обычаи? Речь идёт, конечно, об их религиозных традициях. Порассуждаем: зачем горным сообществам, которые жили почти постоянно в тяжёлых условиях, постоянно мимикрируя и видоизменяясь как Протей, сохранять свои духовные традиции? И это именно то, что автор игнорирует в силу своей идеологической предвзятости. В картине мира автора религия не является связующим субстратом этих сообществ, а лишь политическим инструментом, что сужает его толкование истории народов Зомии. С другой стороны христианизированные горные сообщества (в рамках политической борьбы, поскольку им удобна апокалиптика и профетизм христианства, как пишет сам автор далее), если правильно понял, в собственном смысле не являются христианами, а встраивают элементы христианства в свои религиозные традиции, но как на самом деле сейчас это происходит – не знаю.
Страницы 464-465:
«…На большей части Южной и Юго-Восточной Азии горные народы, касты неприкасаемых, маргинальные сообщества и этнические меньшинства, как правило, сохраняли или принимали религиозную идентичность, противоречившую убеждениям государственных центров, чью культуру они винили в собственной стигматизации. Соответственно, если в долинах мы наблюдаем индуизм, то в горах встретим анимизм, ислам, христианство или буддизм. Там, где, как на Яве, в долинах в большей степени представлено мусульманство, в горах мы столкнемся с христианством, анимизмом или индуизмом. В Малайзии, правители которой исповедовали ислам, многие этнические меньшинства в горах придерживались христианских, анимистических или бахаистских верований. Если горные народы и принимали основополагающую религию равнинных государств, то ее еретическую версию. Таким образом, в большинстве случаев население гор, в собственных целях заимствуя космологию равнинных государств, предпочитало явным образом маркировать свою религиозную отличительность.
Страницы 465-466:
Для целей нашего анализа важно подчеркнуть, что христианство в горах двояким образом отражает взаимоотношения гор и равнин. Во-первых, оно олицетворяет современную личностную идентичность, «уникальную и обладающую чувством собственного достоинства... отказывающуюся признавать внешний мир». Как мы увидим далее, эта новая идентичность сулит грамотность и образование, современную медицину и материальное процветание. Кроме того, в христианскую доктрину встроена милленаристская космология со своей особой версией пришествия царя-завоевателя, который уничтожит всех нечестивых и возвысит добродетельных. Во-вторых, принятие христианства как института, а не только лишь его идеологического содержания, — дополнительный формат и ресурс группообразования, позволяющий группе или ее части изменить свой статус в этнической мозаике. Как и разделение деревень и современные приемы конструирования социальной идентичности (участие в деятельности политических партий, революционных ячеек, этнических движений), принятие христианства — мощный стимул к образованию новых элит и иной институциональной модели социальной мобилизации. Каждый из этих механизмов может использоваться для сохранения и подчеркивания различий гор и равнин (своего рода источник национализма в горах) или же, намного реже, как средство их минимизации…».
Эээ… Честно не понял эту цитату в цитате о христианстве. «Христианство олицетворяет современную личностную идентичность “уникальную и обладающую чувством собственного достоинства... отказывающуюся признавать внешний мир”». Это как? Что здесь имеется ввиду? Возможно это не верный перевод с английского. Кажется бессмыслицей. Другие традиции лишены уникальной идентичности с чувством собственного достоинства, не признающей внешний мир? Тоже кажется бессмыслицей. То, что новая христианская идентичность сулит современную медицину и т.п. – без комментариев. Тоже кажется бессмыслицей. То, что христианство способствует созданию новых элит и будет подчёркивать различия гор и равнин... А как же эгалитаризм горных сообществ? Некоторые равнее всё-таки, не правда ли? Автору лучше было бы написать прямо: эгалитаризм (или «эгалитаризм») в истории горных сообществ закончился и «началась дискотека».
Страницы 486-487:
«…Представьте классическое китайское образование по конфуцианскому канону — сыновняя почтительность, соблюдение ритуалов и обязанностей правителя, доброжелательная забота о благополучии подданных, достойное поведение, добродетельность, — скажем, в ситуации, сложившейся в середине XIX века на границах провинции Юньнань или Гуйчжоу. Невозможно было не поразиться той пропасти, что отделяла эти идеалы от реалий жизни на окраинах империй Мин и Цин. «Живущая полной жизнью» граница, в отличие от своего дискурсивного образца, просто кишела коррумпированными гражданскими судьями, которые принимали судебные решения в пользу тех, кто предлагал самую высокую цену, вооруженными авантюристами и бандитами, сосланными чиновниками и преступниками, незаконными захватчиками земель, контрабандистами и доведенными до полного отчаяния ханьскими поселенцами. Неудивительно, что идеалы ханьской цивилизации были здесь не в ходу. Напротив, расхождение жизненных реалий с идеальными образцами было достаточной причиной и для местных жителей и для имперских чиновников не верить цивилизационному дискурсу…».
Страницы 488-489:
«…У имперских элит тесная взаимосвязь жизни на окраинах государства с примитивностью и отсталостью не вызывала сомнений. Достаточно перечислить самые яркие характеристики пейзажей и народов, находящихся вне пределов досягаемости государства, чтобы получить каталог маркеров примитивности. Проживание в труднодоступных лесах и на вершинах гор — признак нецивилизованности. Собирательство, сбор даров леса даже в коммерческих целях и подсечно-огневое земледелие — признаки отсталости. Рассеяние и небольшие по размерам поселения — признаки архаичности. Пространственная мобильность и недолговечные изменчивые идентичности — признаки одновременно примитивности и угрозы. Если сообщество не исповедовало религию великих равнинных государств и не состояло из подданных, исправно платящих налоги монархам и десятину духовенству, то автоматически определялось как не принадлежащее цивилизованному миру.
В представлении долин все перечисленные характеристики — маркеры первых этапов социальной эволюции, на вершине которой находятся элиты равнинных государств. Горные народы олицетворяют ее первые стадии и являются «пред-» по всем пунктам: занимаются пред-рисовыми формами земледелия, ведут пред-городской образ жизни, исповедуют пред-религиозные верования и признаются пред-письменными предками подданных равнинных государств. Как уже отмечалось, признаки и черты, на основе которых осуществлялась стигматизация горных народов, в точности совпадали с теми, что старательно развивало и совершенствовало ускользающее от государств население, чтобы избежать подчинения и сохранить автономию. Воображение империй извратило историю горных народов, которые на самом деле ничему не пред-шествуют. В действительности к их истории следовало бы применить слово «после»: после поливного рисоводства, после оседлого образа жизни в качестве поданных государств и, возможно после обладания письменностью. В длительной исторической перспективе они олицетворяют целенаправленную безгосударственность как ответную реакцию народов, адаптировавшихся к жизни в мире государств, но сумевших ускользнуть от их жесткого контроля…»
Пусть это будет последней цитатой из книги автора.
Итак, что можно ещё написать об этой книге? В заметках всё уже написал, что хотелось. Обобщать не хочется. Было интересно и трудно. Спасибо автору за предоставление абсолютно новой для меня информации. И всё же, размышляя об истории сообществ Зомии, основной мой вывод таков, что это очень сильно психофизически травмированные сообщества, и иерархия у них безусловно есть, даже у лису. И благодаря иерархии они до сих пор живы.
«…Государства и империи создавали племена именно для того, чтобы внести элемент упорядоченности в ту текучесть и бесформенность, которые характеризуют повседневные социальные отношения. Это верно, что существуют простонародные разграничения, скажем, подсечно-огневых земледельцев и собирателей, населения приморских и внутренних районов, зерновых земледельцев и садоводов. Подобные различия, однако, пересекались со многими другими — языковыми, ритуальными, историческими; кроме того, как правило, они скорее представляли собой градации признака, чем его резко противоположные полюса, а потому редко формировали фундамент политической власти. Фактически произвольность изобретения племен не считалась и не была значимой проблемой: его задачей было административным путем положить конец текучести повседневности, принудительно вычленив в ней единицы для управления и ведения переговоров. Так, римляне настойчиво вводили территориальный принцип управления поименованными варварами посредством вождей, которые несли ответственность за их поведение. Четкая бюрократическая модель была необходима, «потому что социальные связи и внутренняя политика варваров были слишком изменчивы». Власти не заботил вопрос, имели ли принимаемые обозначения племен смысл для коренного населения. На закате имперской истории Китая и в ее республиканский период на юго-западной границе страны названия подгрупп мятежных «мяо» обычно представляли собой произвольные наименования, весьма условно учитывавшие особенности женской одежды и никак не соотносившееся с принятыми местными жителями категориями самоидентификации.
Колониальные власти также столкнулись с «анархией» народных самообозначений и разрешили эту проблему, введя своими указами административные «племена», столь же произвольные, как и прежде. Призвав на помощь этнографов и детерминистские теории социальной эволюции, французы во Вьетнаме не только четко разграничили племена, которые очень смутно различали, и назначили им вождей, посредством которых планировали этими племенами управлять, но и разместили таким образом маркированные народы на шкале социальной эволюции. Голландцы осуществили схожий административный алхимический процесс в Индонезии, выделив отдельные традиции в рамках обычного права (адата) коренного населения, кодифицировав их и использовав в качестве фундамента косвенного управления посредством назначаемых вождей. Как утверждает Танья Ли, «понятие „регулируемая адатом община“ подразумевало то, что, собственно, и стремились получить колониальные власти, — сельское население, разбитое на поименованные этнические группы с „традициями“, достаточно стабильными… чтобы служить основанием для определения групповой идентичности и формирования централизованных политических структур во главе с признанными вождями».
Описанная технология управления единовременно ввела новые и четкие идентичности и тип универсального, иерархического, основанного на институте вождей порядка. Не обладавшие верховной властью эгалитарные народы без вождей или какого бы то ни было подобия политического порядка, выходящего за пределы деревушки или рода, не вписывались в это новое социальное устройство. Волей-неволей, в приказном порядке они заталкивались в этот мир верховных руководителей — нравилось им это или нет. У народов, чья повседневная жизнь носила эгалитарный характер, отсутствовали институциональные рычаги, посредством которых ими можно было управлять, а потому их необходимо было создать и, если того требовали обстоятельства, насильственно. В тех районах, что стали известны как Шанские штаты Восточной Бирмы, британцы столкнулись с населением, половина которого не имела институтов верховной власти и отличалась эгалитарной социальной структурой (гумлао качинов, лаху, пао, падаунгов, кая)…».
Повторюсь, что эгалитарность не означает отсутствие иерархии. Вообще эгалитарность в чистом виде вряд ли существует и будет существовать в социально-политическом контексте. Приведите примеры, если это не так… Кстати, многие эгалитарные горные сообщества занимались работорговлей (сам автор неоднократно на это ссылается), а это уже свидетельствует об их условной элитарности. Эгалитарность для своих, но элитарность для других. Автор может возразить, что рабы воспринимались горными сообществами как обычный товар вроде опия, гречихи… но при личном взаимодействии с рабами соблюдали ли сообщества эгалитарность? Почему автор не заостряет на это внимание – неизвестно (или обращает на это внимание, но в выгодном для себя смысле, показывая гибкость тех или иных сообществ ради физического выживания). К автору есть вопросы, если честно.
Страница 380:
«…В своем втором, дополнительном значении племена — как обладающие названием и осознающие собственную идентичность группы — безусловно, существуют. Впрочем, и в этом случае скорее не в реальном мире, а как искусная творческая конструкция — политический проект, осуществляемый во взаимодействии и конкурентной борьбе с другими «племенами» и государствами. Демаркационные линии здесь произвольны изначально и по определению, если принимать во внимание исключительное разнообразие этнографических различий. Политические деятели — как официальные, так и нет, — пытающиеся развести идентичности исходя из культурных особенностей, на самом деле не столько обнаруживают реальные социальные границы, сколько выбирают одну из множества культурных характеристик для обоснования групповых различий. Независимо от того, какая именно конкретная особенность подчеркивается (диалект, одежда, еда, хозяйственные практики, предполагаемое происхождение), она позволяет утвердить культурные и этнографические границы, отличающие «нас» от «них». Вот почему изобретение племен — политический проект. Выбор критериев для разграничения групп всегда стратегически обусловлен, поскольку именно он структурирует все групповые различия тем или иным образом и выступает политическим инструментом формирования групповых идентичностей. Единственно оправданный способ определения, кто есть X, а кто Y, — признать самоидентификации социальных акторов…».
У автора хочется спросить: «Мы» и «они» до создания государств были одним целым? Была одна общая дружная семья? До создания государств разве люди не убивали друг друга, разве не было конкуренции за ресурсы между людьми (если государства создали племена, то, по мысли автора, до этого были сообщества, которые просто жили без самоидентификации себя и других как племён – автор об этом нигде не говорит, но из того, что он говорит можно логически предположить: «А что было до племён»)? То есть были группы людей, которые решили жить вместе (в рамках одиночных домохозяйств трудно размножаться). И эти группы людей были эгалитарны, но при этом убивали людей из других подобных сообществ? Или только дружили между собой? Иными словами в догосударственных обществах были отношения свободные, равные, братские (и сестринские)? Если таких отношений не было, то говорить об эгалитарности этих сообществ опрометчиво. Рая на земле до создания государств не было, как и после. Если в этих догосударственных сообществах не было иерархии и все были равны, то тогда как из этих же сообществ стали возникать государства? Может быть всё же иерархия была? И ещё до того как государства стали разделять независимые сообщества, создавая из них политизированные племена, уже в этих догосударственных сообществах было разделение на «мы» и «они» (иначе не было бы убийств; доказать были ли убийства в догосударственных сообществах не могу, но, мне, кажется, что они были). Государства же в очередной раз повторили эту формулу, не больше. И в этом смысле не важно создало государство племена или нет, поскольку сам принцип существования сообществ людей был иерархичен ещё до создания государств. Разумнее было бы предположить, что государства ещё более политизировали уже существующие иерархические догосударственные сообщества.
Страница 386-386:
«…Разграничение племен в Африке, как и во всех колониях, было официальным имперским проектом. Небольшая армия специалистов занималась прочерчиванием этнических границ, кодификацией обычаев, распределением территорий и назначением вождей, чтобы сформировать управляемые элементы имперского порядка, нередко из безгосударственных народов. Некоторая классификационная модель была необходима и в отношении поразительного культурного многообразия, чтобы получить определенным образом поименованные единицы для сбора дани, налогов и административного контроля. Движущей силой всего этого предприятия, как писал Уилмсен, стало «самоисполняющееся пророчество о существовании племен — в административном порядке создавалось то, что невозможно было обнаружить в действительности». Возникнув как единственная подходящая социальная организация, племя быстро стало доминирующей формой для репрезентации безгосударственных народов. Сколь бы произвольной и вымышленной она ни была, «коренные народы поняли, что должны самоорганизовываться в племена», чтобы выжить в рамках колониальных режимов. Проекты разделения туземцев на взаимоисключающие, территориально разграниченные племена не были следствием административной мании, характерной для картезианского мышления эпохи Просвещения или, если уж на то пошло, англосаксонского, кальвинистского идеала разумной упорядоченности жизни. Почитайте о галлийских войнах Цезаря — вы обнаружите схожий племенной проект, который, как бы печально ни обстояли дела в реальной жизни, был страстной мечтой каждого римского наместника. Хань-китайский имперский проект с его системой туей (tusi) — назначаемых и выплачивающих дань вождей и присваиваемых варварам названий — имеет все признаки аналогичных административных попыток разграничения племен. Система туей (управления варварами с помощью варваров) была придумана в империи Юань (1271–1368) и процветала вплоть до XVIII века в тех районах, где прямое управление было либо невозможно, либо невыгодно с финансовой точки зрения…».
Страницы 387-388:
«…Как только «племя» возникает как политизированное образование, внутри него запускаются социальные процессы, которые воспроизводят и усиливают имеющиеся культурные различия, тем самым логически обосновывая его собственное существование. Политическая институционализация идентичностей, будучи успешной, порождает тот же результат, переформатируя структуры социальной жизни. Понятие «модель продвижения», введенное Венедиктом Андерсоном для описания создания голландским колониальным режимом в Индонезии фактически на пустом месте «китайской» этнической группы, наилучшим образом характеризует рассматриваемый процесс. В Батавии, исходя из собственных предубеждений, голландцы «обнаружили» китайское меньшинство. Эта смешанная группа не считала себя китайской, поскольку ее границы совершенно размылись, а представители слились с другими жителями Батавии, свободно заключая с ними браки. Как только голландцы «различили» эту этническую группу, то сразу же институционализировали свои административные фантазии. Они начали обустраивать особую территорию «китайского» квартала, выбрали «китайских» чиновников, создали местные суды китайского законодательства, как они его понимали, учредили китайские школы и в целом делали все, чтобы люди, отвечающие критериям принятой ими классификации в рамках колониального режима, учитывались как батавийские «китайцы». То, что изначально было лишь плодом голландского имперского воображения, обрело реальную социологическую плоть благодаря модели продвижения соответствующих институтов. И вот, пожалуйста, — примерно через шестьдесят лет мы имеем общину, действительно идентифицирующую себя как китайскую. Перефразируя Уилмсена, с помощью административных мер голландцы создали то, что не смогли обнаружить…».
Интересный и наглядный пример. Убедительно.
Страница 401:
«…Расстреляйте нас всех из своих пушек или сделайте нас, все восемнадцать тысяч, навабами (наместниками).
— Пуштунские старейшины — британцам
Ламеты просто не понимали смысла понятия «начальник».
— Карл Густав Изиковиц. Ламеты
В силу своей дикости бедуины менее всех прочих наций склонны подчиняться, друг другу, ибо они грубы, горды, честолюбивы и стремятся быть лидерами.
— Ибн Хальдун…».
Интересные три эпиграфа приводит автор. Осознаёт ли автор, что эти цитаты (кроме второй про «начальника»; ламеты действительно могли не понимать этот термин так, как он понимается исследователем в рамках своей культуры, но это не означает, что у ламетов нет иерархии; ламеты, кажется, проводят религиозные обряды для умерших предков и духов местности, прося у них о помощи и в этом контексте духи-предки и духи местности могут быть «начальниками» для ламетов, с чем автор, скорее, не согласится, поскольку считает религию политическим инструментом государства) обоюдоостры и могут свидетельствовать против его рассуждений об эгалитарности безгосударственных народов?
Страницы 405-406:
«…Сочетание эгалитарных и иерархических моделей социальной организации в рамках однозначно опознаваемой единой культуры не является исключительной особенностью качинов и шанов, а обнаруживается на большей части Юго-Восточной Азии. Гипотетически можно предположить, что это — структурная характеристика безгосударственных народов, живущих на границах государств. Так, классический тезис Робера Монтаня о берберском обществе Марокко гласит, что «оно балансирует между двумя противоборствующими и противоположными социальными формами — между, с одной стороны, демократическими и олигархическими племенными республиками, которыми управляют собрания или иерархические объединения собраний, и, с другой стороны — недолговечными племенными тираниями, примером коих в современную эпоху могут служить великие каиды юга». Как и у качинов, у берберов не сложилась собственная модель государственного строительства, поэтому их первые форматы государственности копировали эллинские образцы, существовавшие по соседству. Приведем в пример один из множества аналогичных случаев: исследование Майкла Ходарковского выявило схожие колебания между разными формами социальной организации во взаимодействии кочевых калмыков и русского государства. Официально правящий род вместе со священниками старательно создавал династию, используя механизмы наследственной передачи власти и ее последовательной централизации. Другие племенные лидеры высказывались за децентрализацию и «непредзаданность» правил правопреемства, то есть отдавали предпочтение открытым системам социальной стратификации. «Две структурно враждебные тенденции — одна, в лице управляющей верхушки способствующая нарастанию централизации, и другая, консолидирующая сепаратистские настроения, — позволяют объяснить бесконечный круговорот гражданских войн, столь характерный для кочевых сообществ»…».
Страница 406:
«…Эгалитарные народы без институтов верховной власти на окраинах государств очень сложно контролировать. Они просто неуловимы. У них нет однозначного ответа на приказ «Отведи меня к своему правителю». Завоевание или кооптацию подобных народов можно осуществлять только постепенно — одну деревню, возможно, даже одно домохозяйство за раз, — но их результаты будут крайне нестабильны. Каждый здесь отвечает только за себя и ни за кого больше. Таким образом, отсутствие института верховной власти, как и «медузообразность» племен Ближнего Востока, описанная ранее, является своеобразной социальной структурой бегства от государства. Из нее логически вытекает неспособность объединяться, за исключением крайне специфических обстоятельств (например, под руководством харизматического религиозного лидера или в рамках недолговечной военной конфедерации). Социальная структура, не допускающая поглощения окружающими государствами, также препятствует кристаллизации внутри себя любых аналогов государственных структур…».
Моя трактовка описываемых явлений в данном повествовании: негосударственные сообщества в течение многих веков настолько были психофизически травмированы государствами, которые обращали их в рабство, убивали, грабили и стремились ассимилировать, что они выработали специфичекие стратегии сопротивления выше перечисленному. Их якобы неспособность объединяться и лозунг «кажый сам за себя» - травма, а не нормальное психофизическое состояние этих сообществ.
====
Что касается восьмой главы о профетизме, то что-либо писать о ней не буду, поскольку она написана явно с марксисткой точки зрения, а подобное читать и обдумывать утомительно, хотя там много интересной и новой информации, о которой никогда не знал. Но несколько интересных цитат приведу:
Страница 445-446:
«…Горы и долины также крепко связаны общей историей. Мы не должны забывать, что многие горные народы — потомки, иногда вполне недавние, населения равнинных государств. Они сохранили многие культурные особенности и верования, преобладавшие в равнинных районах их исхода. Как в отрезанных от мира долинах Аппалачей жители продолжали использовать старинные английские и шотландские диалекты, музыку и танцы еще долгое время после того, как все это исчезло в местах своего происхождения, так и горные сообщества формируют некое подобие живых исторических архивов, в которых остаются верования и ритуалы их предков, принесенные в горы с равнин или захваченные по пути в ходе долгих миграционных перемещений. Например, геомантия хмонгов — точная копия ханьских практик, существовавших несколько столетий назад. Модели власти, знаки статусных различий, титулы и одеяния вождей хмонгов могли бы стать музейными экспонатами на выставке, посвященной равнинным государствам. Любопытно, что предубеждение жителей долин, будто бы горные народы олицетворяют «их прошлое», отчасти справедливо, но совсем не в том смысле, в каком они это прошлое представляют. Горные народы не столько сами являются социальными ископаемыми, сколько они заимствовали и нередко бережно сохраняли старинные обычаи долин. Если добавить к этому постоянное бегство в горы преследуемых религиозных сектантов, монахов-отшельников, политических оппозиционеров, претендентов на трон и их окружения и преступников, то становится понятно, как горным сообществам удавалось обретать те характерные черты жизни в долинах, которые там старательно подавлялись…».
Это очень интересно. Автор часто пишет о феноменальной мобильности, медузообразности горных сообществ, об их постоянном этническом смешивании и многоязыковости при сохранении ими пёстрых и разнообразных культурных обычаев. Возникает вопрос: как же они могли сохранять в течении столетий старинные религиозные и культурные обычаи, которые равнинные народы или утратили, или их роль свелась к минимуму? Может у всех этих горных сообществ есть некий стойкий субстрат, который позволял не утрачивать древние обычаи? Речь идёт, конечно, об их религиозных традициях. Порассуждаем: зачем горным сообществам, которые жили почти постоянно в тяжёлых условиях, постоянно мимикрируя и видоизменяясь как Протей, сохранять свои духовные традиции? И это именно то, что автор игнорирует в силу своей идеологической предвзятости. В картине мира автора религия не является связующим субстратом этих сообществ, а лишь политическим инструментом, что сужает его толкование истории народов Зомии. С другой стороны христианизированные горные сообщества (в рамках политической борьбы, поскольку им удобна апокалиптика и профетизм христианства, как пишет сам автор далее), если правильно понял, в собственном смысле не являются христианами, а встраивают элементы христианства в свои религиозные традиции, но как на самом деле сейчас это происходит – не знаю.
Страницы 464-465:
«…На большей части Южной и Юго-Восточной Азии горные народы, касты неприкасаемых, маргинальные сообщества и этнические меньшинства, как правило, сохраняли или принимали религиозную идентичность, противоречившую убеждениям государственных центров, чью культуру они винили в собственной стигматизации. Соответственно, если в долинах мы наблюдаем индуизм, то в горах встретим анимизм, ислам, христианство или буддизм. Там, где, как на Яве, в долинах в большей степени представлено мусульманство, в горах мы столкнемся с христианством, анимизмом или индуизмом. В Малайзии, правители которой исповедовали ислам, многие этнические меньшинства в горах придерживались христианских, анимистических или бахаистских верований. Если горные народы и принимали основополагающую религию равнинных государств, то ее еретическую версию. Таким образом, в большинстве случаев население гор, в собственных целях заимствуя космологию равнинных государств, предпочитало явным образом маркировать свою религиозную отличительность.
Страницы 465-466:
Для целей нашего анализа важно подчеркнуть, что христианство в горах двояким образом отражает взаимоотношения гор и равнин. Во-первых, оно олицетворяет современную личностную идентичность, «уникальную и обладающую чувством собственного достоинства... отказывающуюся признавать внешний мир». Как мы увидим далее, эта новая идентичность сулит грамотность и образование, современную медицину и материальное процветание. Кроме того, в христианскую доктрину встроена милленаристская космология со своей особой версией пришествия царя-завоевателя, который уничтожит всех нечестивых и возвысит добродетельных. Во-вторых, принятие христианства как института, а не только лишь его идеологического содержания, — дополнительный формат и ресурс группообразования, позволяющий группе или ее части изменить свой статус в этнической мозаике. Как и разделение деревень и современные приемы конструирования социальной идентичности (участие в деятельности политических партий, революционных ячеек, этнических движений), принятие христианства — мощный стимул к образованию новых элит и иной институциональной модели социальной мобилизации. Каждый из этих механизмов может использоваться для сохранения и подчеркивания различий гор и равнин (своего рода источник национализма в горах) или же, намного реже, как средство их минимизации…».
Эээ… Честно не понял эту цитату в цитате о христианстве. «Христианство олицетворяет современную личностную идентичность “уникальную и обладающую чувством собственного достоинства... отказывающуюся признавать внешний мир”». Это как? Что здесь имеется ввиду? Возможно это не верный перевод с английского. Кажется бессмыслицей. Другие традиции лишены уникальной идентичности с чувством собственного достоинства, не признающей внешний мир? Тоже кажется бессмыслицей. То, что новая христианская идентичность сулит современную медицину и т.п. – без комментариев. Тоже кажется бессмыслицей. То, что христианство способствует созданию новых элит и будет подчёркивать различия гор и равнин... А как же эгалитаризм горных сообществ? Некоторые равнее всё-таки, не правда ли? Автору лучше было бы написать прямо: эгалитаризм (или «эгалитаризм») в истории горных сообществ закончился и «началась дискотека».
Страницы 486-487:
«…Представьте классическое китайское образование по конфуцианскому канону — сыновняя почтительность, соблюдение ритуалов и обязанностей правителя, доброжелательная забота о благополучии подданных, достойное поведение, добродетельность, — скажем, в ситуации, сложившейся в середине XIX века на границах провинции Юньнань или Гуйчжоу. Невозможно было не поразиться той пропасти, что отделяла эти идеалы от реалий жизни на окраинах империй Мин и Цин. «Живущая полной жизнью» граница, в отличие от своего дискурсивного образца, просто кишела коррумпированными гражданскими судьями, которые принимали судебные решения в пользу тех, кто предлагал самую высокую цену, вооруженными авантюристами и бандитами, сосланными чиновниками и преступниками, незаконными захватчиками земель, контрабандистами и доведенными до полного отчаяния ханьскими поселенцами. Неудивительно, что идеалы ханьской цивилизации были здесь не в ходу. Напротив, расхождение жизненных реалий с идеальными образцами было достаточной причиной и для местных жителей и для имперских чиновников не верить цивилизационному дискурсу…».
Страницы 488-489:
«…У имперских элит тесная взаимосвязь жизни на окраинах государства с примитивностью и отсталостью не вызывала сомнений. Достаточно перечислить самые яркие характеристики пейзажей и народов, находящихся вне пределов досягаемости государства, чтобы получить каталог маркеров примитивности. Проживание в труднодоступных лесах и на вершинах гор — признак нецивилизованности. Собирательство, сбор даров леса даже в коммерческих целях и подсечно-огневое земледелие — признаки отсталости. Рассеяние и небольшие по размерам поселения — признаки архаичности. Пространственная мобильность и недолговечные изменчивые идентичности — признаки одновременно примитивности и угрозы. Если сообщество не исповедовало религию великих равнинных государств и не состояло из подданных, исправно платящих налоги монархам и десятину духовенству, то автоматически определялось как не принадлежащее цивилизованному миру.
В представлении долин все перечисленные характеристики — маркеры первых этапов социальной эволюции, на вершине которой находятся элиты равнинных государств. Горные народы олицетворяют ее первые стадии и являются «пред-» по всем пунктам: занимаются пред-рисовыми формами земледелия, ведут пред-городской образ жизни, исповедуют пред-религиозные верования и признаются пред-письменными предками подданных равнинных государств. Как уже отмечалось, признаки и черты, на основе которых осуществлялась стигматизация горных народов, в точности совпадали с теми, что старательно развивало и совершенствовало ускользающее от государств население, чтобы избежать подчинения и сохранить автономию. Воображение империй извратило историю горных народов, которые на самом деле ничему не пред-шествуют. В действительности к их истории следовало бы применить слово «после»: после поливного рисоводства, после оседлого образа жизни в качестве поданных государств и, возможно после обладания письменностью. В длительной исторической перспективе они олицетворяют целенаправленную безгосударственность как ответную реакцию народов, адаптировавшихся к жизни в мире государств, но сумевших ускользнуть от их жесткого контроля…»
Пусть это будет последней цитатой из книги автора.
Итак, что можно ещё написать об этой книге? В заметках всё уже написал, что хотелось. Обобщать не хочется. Было интересно и трудно. Спасибо автору за предоставление абсолютно новой для меня информации. И всё же, размышляя об истории сообществ Зомии, основной мой вывод таков, что это очень сильно психофизически травмированные сообщества, и иерархия у них безусловно есть, даже у лису. И благодаря иерархии они до сих пор живы.
